«Послезавтра - в Шамборе»

"Глагол" с порога окатил меня волной приятных встреч и впечатлений. У самого входа, здороваясь с гостями, приплясывала энерджайзер Даша Нонина, из рамы гардероба улыбалось знакомое лицо, разбитная хозяйка буфета Таня Артемьева угощала кофе. Да, каждый глаголец для родного театра готов быть хоть барменом, хоть гардеробщиком, хоть актером и билетером. В этот раз сложилось так, что я пришла к ним словно в собственный дом, где втайне от меня друзья затеяли сюрприз и праздник, так что положительные эмоции переполнили уже на пути к зрительному залу. Усевшись перед сценой, я стала делать выводы из происходящего: для восстановления равновесия, похоже, покажут трагедию. Это знаете, как примета: на ночь смеешься - утром плакать будешь. Энтропия и все такое. Ну и угадала. Почти.



Мольер болен и поздним вечером присылает в свой театр старого слугу с новой пьесой. Пьесу словно с самого начала принимается курировать злой рок: рукопись падает, листы перепутываются, человека, которому Мольер поручает в свое отсутствие провести репетиции, в театре уже нет. Это приводит к череде ошибок. За постановку берется совсем не тот актер, которого Мольер имел в виду. Не "дорогой Л.", Шарль Лагранж, один из самых опытных членов труппы, а Хромой Пес Луи (Виталий Исаков), мучимый своей непризнанностью актер вторых ролей. Так как все бумаги перепутаны, актеры театра получают роли в полном несоответствии со своими привычными амплуа: герою-любовнику выпадает быть конфидантом, комику - резонером, роковую женщину рядят в инженю. Все актеры озадачены и недовольны, включая и того, кому - опять же по ошибке - выпало играть надоевшую роль комической старухи: ему опять не дали взлететь. Однако именем Мольера все приструнены, роли розданы, за нехваткой актеров к игре привлечены слуга и метельщик сцены. Королевский театр в катастрофической спешке принимается за постановку "Полоумного Журдена", чтобы представить ее королю - послезавтра в Шамборе.



Я восприняла этот спектакль как попытку донести до равнодушного зрителя истину закулисной жизни. Ключевым в этом смысле является монолог, читаемый Катрин Дэбри (Наташа Останкова) в то время как влюбленная в актера камеристка перебинтовывает ей пораненную ногу. Произносимый бытовым голосом этот монолог оказывает большее воздействие, чем если бы его страдальчески выкрикивали. Это как страшная тайна, рассказанная тоном утренних новостей. И шок от правды. Суть монолога в следующем: актер - любимец и изгой одновременно. Как любимцу, публика простит ему любые грехи вне сцены - даже если Герой, спустившись с подмостков, окажется подхалимом и бестолочью. Как изгоя, его никогда не поймут - не поймут природы его особой жизни и особой веры - и похоронят в отместку за оградой городского кладбища. И мне лично кажется, что монолог этот - достойный отпор кривящим рожу любителям все принизить, заявляющим, что актерство есть ни что иное, как симптом конченого истерика, вынуждающий того переодеваться, кривляться и привлекать внимание.

Спектакль неслучайно пестрит многочисленными травмами, болезнями и смертями, то и дело профессионально тыча зрителя носом в происходящее - верь, верь глазам своим! Он пытается объяснить, какими потом и кровью актерам даются зрительские смех и слезы. Например, потрясающее впечатление произвела на меня сцена со слоном. Давайте смотреть вместе.



В театр является некий маркиз, посланник короля (прекрасно сыгранный омерзительный тип, мой огромный респект Валерию Фаличеву). Ведя себя как деспотичный и капризный цензор, от которого зависит судьба спектакля (и, как следствие, труппы), он усаживается за стол в глубине сцены, заставляя таким образом актеров развернуться спиной к публике (очень символично: насилие цензуры отворачивает искусство от зрителя) и требует показать ему сцену прибытия жениха в дом Журдена. При этом маркиз делает замечания и передает пожелания короля.

- Он переоденется в высокопоставленную особу, ваша милость, - просит Луи.

- Ни в коем случае! - злится и багровеет маркиз, - Позволять смеяться над дворянами! Король желает, чтоб были турки.

Луи в отчаянии мямлит что-то о том, что турков взять решительно негде, маркиз сердится и угрожает. Подслушивающие за занавесом актеры спешно переодевают в турка своего уже еле стоящего на ногах коллегу.

- Причем, учитывая недавнюю турецкую войну, турки должны иметь бледный вид! - сварливо заявляет маркиз.

Актеры немедленно приносят муку и пудрят "турка", после чего распахивают занавес и выталкивают его на сцену перед маркизом.

- Почему он один? - кричит маркиз, - Это должно быть целое шествие!

"Турка" утягивают обратно. Занавес закрывается. Луи снова бубнит нечто отчаянное и нечленораздельное, уже предвидя крах представления.

Актеры, видя, что решается их судьба, срываются с мест, отчаянно выкрикивая "Турки! Турки!", бросаются к сундуку с реквизитом и буквально в десять хаотических секунд превращаются в турецкую толпу. Перед маркизом и ошалевшим Луи вновь распахивается занавес и появляется великолепное, многолюдное, танцующее и поющее турецкое шествие, венчаемое перекрещенными палками, на которых, как на носилках, восседает лже-паша.

Маркиз доволен, однако решает привнести еще одну маленькую деталь.

- Носилки? Нет! - требует он. - Пусть приедет... на слоне!!!

За занавесом катастрофическое замешательство в духе "мы все умрем!" Надежды нет. Провал.

- А мы в детстве играли в слона! - блаженно лыбится мальчик-метельщик.

- Заткнись, идиот! - орет на него один.

- Молодчина, парень! - орет ему другой.

В течение следующих десяти секунд из покрывала, двух палок и трех шляп сооружается слон, который триумфально является на сцену перед маркизом, когда тот уже совершенно выведен из себя беспомощным бормотанием полуобморочного, покрытого испариной Луи.

Вся эта история со слоном заняла времени в два раза меньше, чем вы потратили на чтение. Это было масштабное, драматическое и шокирующее своей стремительностью действие.



Невозможно не отметить самых смешных. Володя Зернин совершенно великолепен был в роли Клеонта со своими чувствами, что захлестывают его и заставляют делать такие лица, от которых приличные люди покатываются с хохоту. А учитель танцев (Денис Моисеев) нас просто убил своей розочкой. Убил, без ножа зарезал. Визгливое "сейчас я вас ударю!" нынче моя любимая фраза. К сожалению, когда после спектакля зрителей пригласили записать свои впечатления на листах, специально разложенных на столиках, у меня в голове была такая каша из не отпускающих ассоциаций и эмоций, что я не нашла ничего лучше, как нацарапать банальное "смешно и трогательно". Надеюсь, сейчас получилось нечто более внятное.